Статьи

Регуляторные барьеры, нестабильность законодательства и сложности с внедрением НДС, мешающие отечественным фармпроизводителям достигать амбициозных государственных целей, обсудил с нашим корреспондентом президент Ассоциации «ФармМедИндустрия Казахстана», экономист Руслан Серикович Султанов. Уроки пандемии не были усвоены, а диалог между государством и бизнесом серьёзно нарушен, уверен спикер.

– Сегодня доля отечественного производства на фармрынке составляет около 15%. Как Вы оцениваете текущее состояние казахстанского фармпроизводства?

– Я бы начал с того, что эти 15% – не показатель силы или слабости заводов. Это показатель того, как исторически устроен рынок. Казахстанская фарма формировалась как система закупок и распределения: государство научилось контролировать цены, формировать перечни, проводить тендеры. Но промышленная часть – предсказуемость спроса, синхронизация регистраций, реестров и закупок – долгое время оставалась вне фокуса.

В результате сегодня возникает парадокс: инвестиции в заводы сделаны, оборудование установлено, специалисты подготовлены, но система спроса нестабильна. Одно изменение в реестре влияет на допуск препарата, это меняет закупку, а закупка – загрузку предприятия. У части заводов загрузка составляет около 50%. То есть половина производственного потенциала страны уже существует, но экономически не востребована. В отдельных случаях из-за расторжения договоров предприятие фактически останавливается.

Как экономист я вижу здесь не отраслевую, а институциональную проблему. Мы создали инфраструктуру производства, но не создали предсказуемый контур спроса. А промышленность без прогнозируемого спроса не развивается – она просто выживает.

Пандемия 2020 года очень наглядно это показала. Когда границы закрылись и глобальные цепочки поставок дали сбой, вопрос стоял уже не в цене и не в конкуренции. Вопрос был в физическом наличии лекарств и медицинских изделий. В этот момент стало очевидно: лекарство – это не обычный импортный товар, а часть устойчивости системы здравоохранения.

Чем выше зависимость от импорта, тем сильнее мы зависим от внешних кризисов – логистических, валютных, политических. Поэтому 15% – это не «мало» и не «много». Это индикатор уровня управляемости риска. Задача государства и рынка – не заменить импорт, а создать баланс, чтобы в любой ситуации система здравоохранения оставалась предсказуемой.

Иными словами, фармацевтическое производство – это не про заводы. Это про способность страны гарантировать лечение независимо от того, что происходит за её пределами.

– Можно ли сказать, что уроки пандемии были усвоены?

– Если честно, нет. Мы по-прежнему живём в логике: если что-то нужно, это можно купить на внешнем рынке. Но пандемия как раз показала обратное: в момент глобального стресса купить нельзя – можно только иметь.

После 2020 года ожидалось, что система начнёт формировать устойчивую промышленную базу: предсказуемый спрос, понятные правила инвестиций, долгий горизонт планирования. Пока этого не произошло. Более того, часть реально работавших инструментов отрасль потеряла – например, программы компенсации затрат и повышения производительности. Они были не льготой для бизнеса, а способом снизить себестоимость и, в конечном счёте, цену лечения для пациента.

Часто в качестве поддержки называют долгосрочные договоры. Но важно правильно называть вещи своими именами. В классической промышленной политике долгосрочный контракт – это когда государство гарантирует объём закупки на горизонте окупаемости инвестиций. Тогда завод понимает, под какой спрос он строится.

У нас же чаще речь идёт о намерениях со стороны государства. Поясню: производитель инвестирует, внедряет стандарты GMP, проходит регистрацию, а затем попадает в перечень препаратов, которые могут быть закуплены. Объёмы не зафиксированы, цена не зафиксирована, гарантий нет – это не предусмотрено в долгосрочном договоре. Для промышленности это не контракт, а неопределённость. Честнее сказать – меморандум о намерениях, где есть обязанности у производителя, а у государства – нет.

Добавлю, что с 2020 года, когда фармпроизводство передали в Минздрав, новых полноценных долгосрочных соглашений практически не появилось. Инвестор не может планировать на горизонте 7-10 лет, если спрос формируется ежегодными решениями.

Фармпроизводство – капиталоёмкая отрасль. Завод нельзя «открыть на сезон». Если правила меняются каждый год, инвестиции просто не приходят, а существующие мощности остаются недозагруженными.

Поэтому главный урок пандемии пока не реализован. Мы признали, что лекарства и медизделия – стратегический ресурс, но систему под это признание ещё не перестроили.

– За последнее время были подписаны шесть инвестиционных соглашений. Это позитивный сигнал?

– Безусловно, это позитивный сигнал. Сам факт того, что компании продолжают инвестировать в производство в текущих условиях – уже показатель доверия к рынку. Например, АО «Нобел АФФ» строит новый биотехнологический комплекс с современными технологическими и складскими решениями. Это серьезные, длинные инвестиции – не торговля, а индустрия. Причем инвестор – компания с именем и опытом, один из крупнейших заводов Турции, который активно создает и развивает производителя «Нобел АФФ», являющегося сегодня лидером среди казахстанских производителей.

Но здесь важно трезво понимать экономику времени. Фармзавод – это не склад, который можно открыть за год. Строительство занимает 4–5 лет. Затем регистрация, сертификация, фармаконадзор, включение в перечни закупа. И только после этого появляется реальный спрос. По оценкам отрасли, инновационный препарат может идти к пациенту до пяти лет.

Теперь сопоставим это с задачей довести долю отечественного производства до 50% к 2029 году. В текущей логике ежегодно меняющихся перечней, отсутствия гарантированных объёмов и длительных процедур допуска, такая цель становится математически недостижимой. Не потому что нет инвестиций. И не потому что нет заводов. А потому что скорость регуляторной системы ниже скорости поставленной цели.

Сегодня парадокс: ограничение – не в промышленности, а в правилах доступа к рынку и синхронизации решений внутри системы здравоохранения.

Как экономист я бы сформулировал так: инвестиции в фармацевтике приходят туда, где предсказуем спрос. Если рынок ежегодно меняет правила, промышленность не становится долгосрочной. Поэтому инвестиционные соглашения – хороший сигнал, но без настройки регуляторной среды они не превратятся в системный рост.

– Что мешает инвесторам чувствовать себя уверенно?

– Главный фактор – непредсказуемость спроса. Инвестор не может ориентироваться на один тендерный цикл или даже на год. Он принимает решение на горизонте 10-20 лет, потому что только регистрация препарата занимает до двух лет, а окупаемость производства еще дольше.

Чтобы планировать такие инвестиции, нужно понимать базовую вещь: сколько пациентов и какие лекарства стране реально нужны в будущем. А это уже вопрос данных. Регистр пациентов, электронные рецепты, прозрачная аналитика потребления – это не IT–проект, это фундамент промышленной политики. Без них невозможно прогнозировать объёмы, а без прогнозируемых объёмов невозможно строить завод.

Сегодня получается наоборот: правила и перечни могут меняться быстрее, чем проходит регистрация препарата. В таких условиях инвестор оценивает не только медицинские риски, а регуляторные. И это главный сдерживающий фактор. Производство – это не «привезти станок завтра». Это долгий цикл: разработка, стандарты GMP, регистрация, фармаконадзор, обучение персонала. Поэтому фарминдустрия приходит туда, где система способна предсказать собственное потребление.

Как экономист я бы сформулировал просто: устойчивое производство начинается не с субсидий, а с предсказуемых данных. Если государство знает, что и сколько будет лечить через 10 лет – инвестор знает, что и сколько можно производить.

– Вы говорите о регуляторной нестабильности. В чём она выражается?

– Проще всего это объяснить на цифрах. Только правила ценообразования на лекарства менялись минимум пять-шесть раз. Закупочные правила десятки раз. В прошлом году мы насчитали 47 редакций проектов нормативных актов, находившихся в обсуждении! В такой среде невозможно посчитать ни себестоимость, ни окупаемость, ни даже стратегию присутствия на рынке.

В результате компании живут не в режиме развития, а в режиме ожидания откладывают запуск линий, переносят локализацию, сокращают портфель. И это не вопрос желания бизнеса, это вопрос управляемости риска: если завтра изменится формула цены или механизм закупки, инвестиция может просто перестать существовать экономически.

Промышленность не боится жестких правил. Она боится меняющихся правил. Надо понимать, что предсказуемость важнее льгот, потому что именно она создает инвестиции.

Поэтому регуляторная стабильность – это не комфорт для производителей. Это условие появления лекарств у пациента по предсказуемой цене.

– Какие экономические риски несёт для страны доминирование импортных препаратов на рынке?

– Здесь важно убрать эмоции и посмотреть на макроэкономику. Каждая импортная таблетка – это спрос на валюту. А значит, давление на тенге и вклад в инфляцию. Лекарства – одна из крупнейших статей импорта после автомобилей. Государство ежегодно тратит на них около 2 млрд долларов. По оценкам исследований Национального банка, до 80% средств отдельных госпрограмм фактически уходит за рубеж в виде закупки продукции. И это уже не отраслевой вопрос – это платежный баланс страны. Когда лечение населения напрямую зависит от курса валюты, медицина становится валютно-зависимой.

При этом локальное производство действует как встроенный антиинфляционный механизм. Каждый раз, когда на рынок выходит казахстанский производитель, цена в закупках снижается – нередко на 25-30%. Это происходило неоднократно: появляется внутренняя конкуренция, исчезают валютные риски, сокращаются логистические издержки.

Есть и второй уровень эффекта. Импорт – это разовый платеж, деньги уходят и больше не возвращаются. Производство – это зарплаты, налоги, обучение специалистов, сервисные компании, инженерные компетенции. Завод нельзя «перенести» в другую юрисдикцию при первом же кризисе – он остается работать внутри экономики.

Поэтому вопрос доли импорта – это не про протекционизм. Это про устойчивость бюджета, курса и доступность лечения.

– Тогда какие налоговые стимулы нужны отрасли?

– На самом деле отрасль не просит бюджетных субсидий. Фармацевтика – капиталоёмкая индустрия, ей важнее не деньги государства, а понятные правила игры на весь срок окупаемости проекта.

Инвестиционные соглашения уже предусматривают разумные вещи – льготы на ввоз оборудования и технологий. Это не «преференции бизнесу», а ускорение производительности: современная линия сразу снижает себестоимость и, как следствие, цену лекарства. Государство здесь не тратит, а предотвращает будущие расходы системы здравоохранения.

Поэтому ключевой запрос – стабильность инструментов, которые уже существуют. Долгосрочные договоры и инвестиционные соглашения доказали свою эффективность: благодаря им в Казахстан пришли инвесторы из Турции, России, Китая, Польши, а отечественные компании перешли от фасовки к полноценному производству. Это не теория – это уже произошедшая индустриализация.

Поэтому инструменты не нужно придумывать заново – их нужно закрепить и совершенствовать, а не сворачивать.

– Насколько реалистичен рост доли отечественного производства до 50%?

– Теоретически – реалистичен. В стране уже создана значительная производственная база: при полной загрузке мы способны как минимум удвоить текущие объёмы, а при системной мобилизации приблизиться и к 50%.

Но при нынешней логике регулирования этого не произойдет. Потому что доля производства растет не от числа подписанных соглашений, а от устойчивости спроса.

Показательный пример – 2024 год: ТОО «СК-Фармация» расторгла около 12 долгосрочных договоров, часть из-за задержек с разрешительными документами. Возникает институциональный парадокс: одной рукой государство приглашает инвестора строить завод на горизонте 7-10 лет, другой – ежегодными решениями обнуляет экономику проекта. Так что завод можно построить, стандарты внедрить, персонал обучить, но, если доступ к рынку зависит от административного цикла, а не от медицинской потребности, инвестиция становится условной.

Поэтому 50% – достижимая цель. Но она требует не новых программ, а синхронизации регуляторных решений и неизменности обязательств государства перед инвестором и пациентом.

– Есть ли у отрасли инновационный потенциал?

– Потенциал есть, но инновации не возникают в вакууме. Они появляются там, где защищены права собственности, предсказуемы институты и есть долгий горизонт планирования. Посмотрите на модель США: самый дорогой рынок лекарств в мире – это не ошибка, а осознанный выбор. Высокая цена оригинаторов там фактически финансирует разработку новых молекул.

Мы не будем конкурировать с ними в цене разработки, и это нормально. У каждой страны своя ниша. Казахстан может конкурировать качеством, технологическими компетенциями и нишевыми продуктами – там, где важна гибкость и инженерная культура, а не масштаб глобальных бюджетов.

И такие примеры уже есть.

Fitoleum – это оригинальные препараты на основе растительного сырья с экспортом в США, Австрию и Турцию.

Dosfarm и Kelun-Kazpharm – уже сейчас лидеры в экспорте, они ведут поставки в десяток стран мира, в том числе в Россию. Есть позитивный тренд и в выходе на рынок ЕС, разрешительные документы получил производитель «Барк Технолоджи».

У нас есть еще такие важные участники производства, как «ТК Фарм Актобе», «Фармация 2010», «ЛеКос», «Эйкос-Фарм», «НУР-МАЙ ФАРМАЦИЯ», «БО-НА» – которые тоже являются потенциальными экспортерами и, надеюсь, скоро станут активно поставлять свою продукцию. 

Карагандинский фармацевтический комплекс – первый в стране завод по биосимилярам с огромным потенциалом.

Что касается производителей медицинских средств, то есть такие лидеры, как компании Super-pharm, «ЭкоФарм Интернейшнл», «Мерусар и К», продукция которых давно поставляется в больницы нашей страны. Надеюсь на скорый прорыв и у производителей Medcomfort и GSG Pharma Corporation.

Инновационная продукция скоро начнет поставляться от компаний «Алмерек» и «Султан».

Наши предприятия уже работают по стандартам GMP, ISO и проходят ту же экспертизу, что и зарубежные производители. Поэтому вопрос доверия к локальным препаратам – это не медицинский вопрос. Регуляторные требования для всех одинаковы. Если препарат допущен к обращению, он соответствует одним и тем же стандартам безопасности и эффективности независимо от страны производства. Если говорят обратное – это зачастую ввод в заблуждение. Здесь государство сохраняет жесткий контроль.

И еще инновации начинаются не с лаборатории, а с рынка. Когда появляется предсказуемый спрос, появляется специализация, затем разработка, а затем экспорт. Без промышленной базы инновационная фарма просто не возникает.

– Как вы оцениваете сложившуюся ситуацию с НДС в здравоохранении?

Начну с главного: сам по себе НДС в здравоохранении – не ошибка. Государство объективно столкнулось с дефицитом бюджета, и налоговая система должна быть устойчивой. Вопрос не «вводить или не вводить», вопрос – как именно вводить, чтобы налог не превратился в фактор перебоев с лечением.

Сейчас действует сразу несколько ставок:

• 0% – для препаратов в рамках ГОБМП/ОСМС, орфанных и социально значимых.
• 5% – для розницы и части медизделий, планируется переход на 10% в 2027 году.
• 16% – для фармуслуг, сырья и ряда позиций.

Экономически это создает разрывы в цепочке. Когда на разных этапах – производство, дистрибуция, аптека – действуют разные ставки, возникает не налог, а налоговые риски. Бизнес начинает считать не себестоимость лекарства, а вероятность доначислений и штрафов.

В переходный период разъяснения выходили с опозданием, поэтому пришлось фактически вручную стабилизировать систему – через проектный офис, партию Аманат и постоянные встречи с участниками рынка.

Самый показательный момент: часть ввозимого сырья и комплектующих с 1 января 2026 года была оформлена под 16%, при этом НДС не подлежал возврату. Это мгновенно повлияло на себестоимость по отдельным позициям. То есть налог стал влиять уже не на цену, а на физическое наличие препаратов и их стоимость.

Мы предложили более простую конструкцию – единую ставку 5% на все здравоохранение. Это не льгота отрасли, а устранение искажений. Тогда налог спокойно проходит по всей цепочке: производитель – дистрибьютор – аптека – пациент. Появляется нормальный зачет НДС, исчезают спорные трактовки, снижается административная нагрузка. Это не означает, что сразу вырастут цены, а наоборот, будет происходить упорядочение рынка.

Уже сейчас, даже в переходном режиме, выросла прослеживаемость оборота – это уменьшает фиктивные поставки и демпинг. Но ряд кризисных моментов еще требует донастройки, потому что в медицине любая налоговая неопределенность очень быстро превращается в риск доступности лечения.

– Возможны ли изменения к лучшему?

Да, и достаточно быстро. У отрасли уже есть производственные площадки, специалисты и технологии. Вопрос не в том, чтобы «создать фарму», а в том, чтобы дать ей работать как системе, а не как набору отдельных решений. Но для этого нужны:

• Стабильная регуляторная база.
• Прогнозируемая ценовая политика.
• Прозрачный диалог государства и бизнеса.
• Реальное использование уже существующих инструментов поддержки.
• Долгосрочная стратегия – не на год–два, а на десятилетие.

Мы не просим бюджетных денег. Мы просим рынок – то есть понятные, единые и стабильные правила. Когда они появляются, отрасль начинает расти сама: приходят инвестиции, расширяется конкуренция, а цена лечения становится более предсказуемой для государства и пациента.

Фактически речь идет не о поддержке производителей. Речь о том, чтобы система здравоохранения стала управляемой, а не зависимой от внешних поставок.

Понравилась новость? Расскажи друзьям на

Еще больше новостей на нашем Telegram-канале